– Хорошо сказано, – одобрил молчаливый Другич.
Когда совет достиг полного единства мнений. Рыбец достал из кармана губную гармошку.
За Маэстро наблюдали постоянно. Опасались, как бы он свою ярость на Горчева не выместил на безвинном юноше. Когда седой респектабельный гангстер показывался в поле зрения, Горчев залезал в ящик к своим друзьям-сороконожкам. Интересно, что сказали бы бандиты, узнав, что их наивный подзащитный и есть тот самый Горчев.
Этот сюрприз судьба еще приберегала для них.
Горчев оказался весьма полезен в некоторых отношениях. Вечерами распевал замечательные песни под гармонику Рыбца. Иван очень кстати припомнил несколько песен про Волгу и обучил новоявленных приятелей. Сам он исполнял баритоновую партию, Приватный Алекс гудел басом. Железная Нога заливался тенором, а молчаливый Другич – водкой. Только много лет спустя установили, что эти «песни про Волгу» не что иное, как фрагменты финского героического эпоса «Калевала», переведенные на эсперанто.
Накануне прибытия в Оран герой наш самостоятельно готовил обед, и все наслаждались горохом, тушенным с огромным куском говядины и непонятно как попавшим в кастрюлю компасом. От предложений побоксировать, однако, уклонялся всячески. Приближалась гавань Орана. Горчев смотрел в бортовой иллюминатор. Рядом курил трубку Приватный Алекс. Во время вояжа, кстати говоря, Горчев снял свою куртку с Портнифа, который в угольном бункере понемногу выздоравливал от алкогольного отравления.
Все внимательно разглядывали роскошный пароход «Республика», находившийся вблизи «Акулы»: океанский лайнер бросил якорь около дока, довольно далеко от берега.
– На нем они привезли авто. Генерал и его дружок прошептал Приватный Алекс.
Если де Бертэн и Лабу прибыли на «Республике», безусловно там же находится и Аннет. Зачем бандитам понадобился автогонщик, если «альфа-ромео» в руках Лабу? В чем заключается гениальный план, который так потряс Другича? И вообще, почему из-за этой машины ведется столь отчаянная борьба? Горчев так и сяк ломал голову.
Началась разгрузка «Республики». Портовые рабочие да и праздные зрители даже не подозревали, какой поразительный сюрприз преподнесет им сегодняшний день. Вдруг Горчев увидел Лабу на палубе парохода. Лабу наблюдал за выгрузкой.
Могучий подъемный кран опускался время от времени в глубину океанского гиганта, поднимался, совершал поворот, занося груз над морем, и лишь гораздо выше, достигая расположенного под прямым углом металлического траверса, стальная клетушка крана бежала к берегу. При очередном заходе из трюма появился для всеобщего обозрения огромный голубой «альфа-ромео»; кран сделал боковой поворот, и роскошный автомобиль понесся, колыхаясь, над водой.
– Слушай, парень, – шепнул Приватный Алекс на ухо Горчеву, не сводя глаз с летящего над морем «альфа-ромео». – Слушай, парень, – его глаза блестели, а голос от волнения охрип, – слушай и тут же забудь, иначе я тебя придушу собственными руками. Это самый дорогой автомобиль в мире. Он из четырнадцатикаратового золота.
Горчев смотрел разинув рот. И вдруг воскликнул:
– Цепь порвалась!
Секунда – и золотой автомобиль упал в волны. Оглушительный всплеск, ослепительный фонтан… и «альфа-ромео» исчез в глубине Средиземного моря.
2
Падение дьявольского шедевра автомобильной индустрии примечательным образом впутало в ситуацию совершенно посторонних людей и причинило им кучу неприятностей.
Примером сему – безобидный господин Ванек. В казарме на его койке уже давно гладили белье: господин Ванек никогда здесь не появлялся, так как все свободное время проводил под арестом. Утром господин Ванек при ярком солнце бегал по кругу, затем занимался военно-строевой подготовкой, а потом – ежедневно и систематически – его избивал собрат по оружию и по аресту – одноглазый турок Мегар. Время избиения наступало всякий раз после еды, словно колотушки считались лучшим медицинским средством для улучшения пищеварения. Между господином Ванеком и здоровенным турком возникло какое-то недоразумение. В чем оно заключалось, объяснить было невозможно, так как Мегар владел только своим родным языком.
Когда господина Ванека первый раз отвели в арестантскую, там сидел на полу одноглазый турок и попеременно то склонял голову к полу, то откидывался, поднимая вверх ладони. Секретарь смотрел с интересом, а потом осведомился, сколько раз в день он предается этим гимнастическим упражнениям. Из турецкой глотки вылетело несколько невразумительных односложных слов.
– Видите ли, – сказал господин Ванек. В таких вещах я разбираюсь, потому что мой кузен, учитель гимнастики, часто выполнял со своими учениками известные упражнения по системе Далькроза, пока не вмешался городской врач.
Прослушав сообщение, Мегар успокоился и даже дружески улыбнулся.
И тут-то и случилась беда. Господин Ванек отметил, что стоит хорошая погода.
Такое нельзя было говорить.
Турок, надо полагать, понял как-то по-своему, ибо при замечании о погоде вошел в неописуемый экстаз: он бил себя в грудь кулаками, завывал, клялся в чем-то и плакал навзрыд.
– Простите, умоляю вас, – смущенно бормотал господин Ванек. – Я беру свои слова обратно и готов признать, что погода чересчур засушливая, ветреная и даже, если вас так больше устраивает, ожидаются заморозки на почве.
– Ты собака, неверный, – завыл турок и обхватил шею Ванека, – ты не знай, кто я!
– Но тогда скажите, что вы за зверь, и я буду разговаривать как надо, – пытался успокоить турка господин Ванек.
Охранник, который принес ужин, спас Ванеку жизнь. И в самое время, так как громадный Мегар, проливая горькие слезы и проклиная собрата по несчастью, колотил его головой о дверь камеры.
Мегар частенько дубасил господина Ванека, ибо при одном взгляде на секретаря впадал в экстаз. И секретарю стало ясно, что если ему не удастся в самое ближайшее время отыскать переводчика, турок его рано или поздно прикончит.
Пришло меж тем сообщение от Горчева: шеф просил еще немного потерпеть. К записке были приложены квитанции о внесении денег в банк.
Господин Вюрфли, которого мода на «файв о'клок» довела до разорения, а потом и до иностранного легиона, из малопонятных соображений полагал, что он должен держаться как можно ближе к господину Ванеку, и сверх всякой меры утомлял несчастного, замордованного секретаря.
– Мы – люди достойные, – шептал он Ванеку на полигоне, пока они вместе лежали в луже.
Почему-то всякий раз, как сержант командовал «ложись», можно было с полной уверенностью знать, что перед господином Ванеком либо лужа, либо яма.
